Наивность - это не дефект интеллекта, а скорее административная уязвимость. Это трогательная, исконная потребность пациента верить, что человек в белом халате безкорыстно желает ему добра. Но когда эта вера сталкивается с отлаженной бюрократией, она превращается в идеальное оружие против самого наивного. Казенное лицемерие цветет особенно пышно там, где надзорные органы, призванные служить щитом для пациента, предпочитают работать глушителем для Системы. Поиск истины - процесс шумный и некомфортный, а руководству для успешного пищеварения нужна приятная рабочая тишина.



Тем же вечером Элиас и Рои дежурили в отделении. Рутинная сонная одурь ночной смены улетучилась, когда показатели пациента из четвертой палаты стремительно полетели вниз.



Вызванный реаниматолог, плевав на  протоколы онкологов, потребовал немедленного КТ, чтобы понять, почему химиотерапия вместо спасения добивает больного.



Рои первым открыл результаты сканирования на мониторе в ординаторской. Картина была предельно ясной: массивное метастазирование и пара отчетливо видимых хирургических анастомозов. Опухоль удобно располагалась между ними, чувствуя себя превосходно.



Руки ординатора затряслись.

«Элиас, посмотри на это,» прошептал Рои. «Два анастомоза. Опухоль на месте. Она разрослась и заморозила весь малый таз. Профессор не вырезал ее. Он просто… удалил здоровую часть кишечника.»



Элиас мрачно уставился в экран. «Гениальное новаторство. Он оставил опухоли мирную альтернативу. Звони наверх, Рои. Порадуй профессора тем, что анатомия отказывается подчиняться его приказам.» 



Он без промедления проинформировал Нуру и Сарко и скинул обоим снимки.

«Выезжаю,» коротко ответила Нура и бросила трубку. Сарко засел за домашний компьютер в попытке добиться от бездушного куска железа большего участия, чем от коллег по больнице.



Выслушав сбивчивый доклад Рои по телефону, Заведующий уже не испытал той ледяной волны животного страха. Он испытал жгучее раздражение от того, что реальность посмела испортить ему сон. Он оборвал лепет ординатора, бросил трубку и тут же набрал Главного.

«Реанимация сделала КТ. Все выплыло наружу,» отчеканил он, как только на том конце ответили. В его голосе не было ни грамма раскаяния. Это говорил не подчиненный. Он не молил о защите. Говорил подельник, который требует прикрытия. «Опухоль на снимке светится ярче, чем ваша будущая карьера в Минздраве. Сделайте милость, шеф, закройте этот вопрос для нас обоих до рассвета.»



Он швырнул телефон на тумбочку, перевернулся на другой бок и закрыл глаза, предоставляя административной бомбе взрываться подальше от его постели.



Главный яростно откинул одеяло и принялся торопливо одеваться в полутьме спальни.

«Сварить тебе кофе?» голос жены прозвучал подозрительно бодро для трех часов ночи.



«Не нужно, спи,» процедил он, нервно путаясь в пуговицах рубашки.



Она села в кровати, кутаясь в покрывало. «Опять твой гениальный протеже? С тех пор как ты назначил его на должность, у нас не дом, а кризисный штаб. Я читала его интервью в местной газетенке, где он поливает грязью прежнего завотделением. Смешивает с нечистотами хирурга божьей милостью, который пытался его уволить за некомпетентность. Ты пригрел на груди самовлюбленного мясника, милый.»



Главный замер у двери. «В медицине нет мясников, дорогая. Есть хирурги с агрессивной методикой. И уже слишком поздно менять лошадей.»



Он вышел, обдав ее холодом, и ни разу не оглянулся.

Пока его автомобиль скользил по пустым улицам навстречу больнице, он был вынужден признать: жена права. Заведующий карабкался наверх по спинам коллег и пациентов с равным энтузиазмом. Но Главный сам намертво привязал свою карьерную колесницу к этому бульдозеру. Политическая сделка была заключена, кресло в Министерстве ждало, а значит, бульдозер придется защищать от любой критики.



Пробило два часа ночи. Мира сидела на жестком пластиковом стуле возле кровати отца в палате номер четыре. Химиотерапия выжгла из него все силы, оставив лишь хрупкий каркас, который тонул в безразмерной больничной пижаме. Писк монитора методично отсчитывал пульс, как казенный метроном.



«Вот закончу этот курс,» прошептал отец, с трудом фокусируя взгляд, «и поведу внуков в парк. В футбол погоняем.»



Мира заставила себя улыбнуться, поглаживая его сухую руку с пустыми синими венами. «Конечно, пап. Завтра попрошу врачей добавить тебе витаминов.»



Дверь открылась совершенно бесшумно. На пороге стояла Нура. Под ее глазами залегли темные тени, отчего лицо в свете люминесцентных ламп казалось еще бледнее. Она молча кивнула Мире на дверь.



В пустом коридоре, насквозь пропахшем хлоркой и медикаментами, Нура не стала тратить время на прелюдии.

«Мира,» ровным голосом произнесла она, «то, что я сейчас скажу, нарушает примерно десяток должностных инструкций и может стоить мне лицензии. Вторая операция не дала результатов. Ваш отец получает тяжелейшую химиотерапию от опухоли, которую профессор так и не вырезал. Она все еще внутри. И она растет и метастазирует. У вас совсем мало времени.»



Натертый до блеска больничный линолеум едва не ушел у Миры из под ног, но она удержала равновесие и вернулась в палату к отцу, не проронив ни слова.