На ржавой кровати, изготовленной на фабрике имени Г.Г.Прокруста, ворочалась и скрипела загипсованная Лизочка. Короткое ложе располагалось в психиатрической лечебнице, но уже имени товарища Альцгеймера, где тихо помешанная поэтесса восторженно-туповатого типа явила миру помятое, чуть горбоносое лицо, усиленную  плюшевым лифчиком грудь и замурованную в гипс по ягодицы ногу. Остальную требуху, отверстия и подмышки она тоже явила, но они оставили мир равнодушным. 

  Я лежал на соседней кровати и предавался размышлениям. Лиз-очь-ка – какое дрочибельное в своей вербальной похабности имя! В отличие от строгой и напыщенно-неприступной Елизаветы. Мысленно я её уже переименовал в Отлизочку и отодрал во все места, включая локтевой и тазобедренный суставчики. И даже представил, как намотаю на кулак её рыжую гриву и выдавлю два передних зуба хуем. А она, едва вылупив серые в глазных яблоках зрачки, попросила называть её Александрой. Ах, как неожиданно порой рушатся самые радужные мечты и надежды! Ведь «ебать Александру» – это уже совсем не то,  что «ебать Отлизочку», даже звучит с неким пидорским диссонансом, в отличие от радостного «въебать Александру», правда, уже в дательном падеже и смысле.
   
  Сразу после её пробуждения, меня окутало невыносимое обаяние поэзии. Александра Леопольдовна Шмаль сочиняла стихи в эпатажном стиле влюбленной выхухоли. Яркие эпитеты и метафоры, будто перемешанные блендером, причудливо сочетались в сплошной поэтический пиздец. Там было всё: рубиновая ложь перламутровой пены и ультрамариновая слюда любовной амальгамы, тополиный яд в молочно-яхонтовой тишине и река Голгофа в раковине снов, нектарно-сладкие пчёлы медоносов и граненые бабочки на фиалках сапфиров откровенья. Но если из всего словесного фарша первого вирша под названием «Кружевная месть» вылепить хоть одну котлетку смыла, то получиться примерно так: «Когда ты бьёшь меня прямой ногой по грыже, Твои глаза горят, как фары, мне в лицо. Недельной давности трусы с себя стяну бесстыже, За плинтус спрячу маленькое западло – заподлицо».

  В переводе с ебанутого на русский следующая десятиминутная эротически-мифическая поэма «Как ранит Прометей зайчиху» уместилась бы в четыре строчки: «Весною расцветает нежный вереск. Догнал меня крылатый Прометей. Восстану я из пепла птицей Пенис, Грызну его изящный орхидей».
  В промежутках между декламациями Александра Леопольдовна жаловалась, что у неё «чешется гипс». Она мучительно вздыхала и обещала отдать неведомому принцу-чесальцу свое единственное сокровище – давно небритую пизду или, в крайнем случае, отсосать. Этими провокационными заявлениями поэтесса всколыхнула хуй общественности. Общественность в моем лице возбудилась и приступила к действию. Я тихо вышел «на коридор» и спиздил со стола небольшую металлическую линейку. Аккуратно расковыряв дырку в гипсе, сунул в щель пронумерованную чесалку и подарил бедной девушке минуту счастья. После чего, предупредительно спрятал линейку и потребовал расчета. 
  Но тут вспомнил, что с конца-то у меня капает, и это нихуя не эстонский оргазм с недельным опозданием. При наличие отсутствия резины, получение заслуженной награды откладывалось. Ведь ничто человеческое мне не чуждо: абасрать –  да, заразить – нет. Это как-то не этично.
 
    В поисках гандона я пребывал недолго. Это ж не капитан Грант. Поймал момент, когда молодящаяся медсестра бальзаковского возраста съебнет по своим делам, и пробил её сумочку. «Эврика, блять! – воскликнул про себя. – Целая пачка с пупырышками. Ты смотри, старая пердя, а ведь тоже тварь Божия и ибацца хочет».


    В течение дня Александра заебала меня стишками основательно. Десять часов искусства хоть и с перерывами – это ахуеть. Аж зуб крошился. Правда, время от времени просила почесать ей ногу в долг. До наступления темноты она задолжала мне три раза классически, анально и орально. По разику. И вот пришел час расплаты. Она деловито поставила поломанную ногу на пол, а сама встала раком на кровати и самостоятельно стянула трусы, умничка. Голову, правда, под подушку спрятала, застеснявшись, видимо, и застыла в позе голожопого страуса. Я, хуй его знает, до этого из богемы не ёб никого, может, у них так принято. Без фанатизма так присунул аккуратненько, чтоб не спугнуть. И только я начал топтать свою экзотическую птичку, в палату доктор вошел, и я узнал в нем своего бывшего одноклассника Санька. Саня Щупов, с детства похожий на Андрея Романовича Чикатило, почти не изменился.
 
  – Саня?
  – Лёха?!
  – Здорово! – и я протянул руку, продолжая неспешные фрикции. Саня что-то слишком обрадовался и полез обниматься. Как-то даже неудобно перед Лизочкой стало.  – Не дергайся, это свои, – успокоил я её.
  – Лёха! Сколько лет, сколько зим! Ты как тут? – присел он на край кровати.
  – Как видишь… Долги вот выбиваю. – и засадил поглубже.
  – Ну, молоток! А я тут в хирургии подъедаюсь. Дежурю сегодня. Работа конечно не сахар, но я не жалуюсь…
  – Женился?
  – Давно. Дети растут, слава богу. А ты?
  – А я, как видишь…Ебу, кого бог пошлет…- и ласково шлёпнул Лизочку по костлявой жопе. – Из наших видишь кого-нибудь?
  – Димку Комарова видел. Спился совсем. Еще Олю Никифирову, помнишь, такая с сиськами из «Б» класса? Проститутка, в «Лондонской» ошивается…
  – Да сиськи там в поряде были, можно зарабатывать – вспомнил я про сиськи полез Лизке под лифчик.
  – Леха, а помнишь, как на выпускном мы близняшек ебали, я на кровати, а ты на полу, а потом по пьяне перепутали, и моя от тебя залетела?
  – Да ты ахуел? Это моя от тебя!
  – Да, как бы неважно уже. Как жизнь-то вообще?
  – Грустно всё. В стране кризис, стабильности нет. Я на винт вот намотал хуйни какой-то, – Лизка напряглась как-то и нервно задергала тощим задом.
  – От гипсатой? – кивнул он в сторону поэтессы.
  – Не, от бывшей своей.
  – Да…дела…но с этим мы поможем – задумчиво протянул Санёк. – А не накатить ли нам  за встречу?
  – Можно, – я задумчиво тыкал хуем в Лизочку, теряя энтузиазм. 
  – А я, между прочим, только что лирическое стихотворение сочинила, – вдруг подала она голос из-под подушки и начала читать, ритмично раскачиваясь из стороны в сторону: «Под гнетом разноликой тишины дарил мне дьявол сладостное искушенье…»
  – Тьфу, бля! Заткнись! –  и я плотно прижал подушку.
  – Бубубу бубу бу.
  – Всё – табань! Весь кайф обломала. У меня от этих стихов эректическая дисфункция. Пойдем лучше, выпьем, Саня. Вколи ей успокоительное какое-нибудь, а я потом доебу. На столе, загаженном остатками закуси, блестела изморозью третья по счету бутылка водки. Пуская пьяные пузыри, мы вели старый, как мир, разговор:
  – Знаешь, Санёк, не приемлю я продажной любви. Вот выебал её за почёсаться, и сразу как-то холодностью проституции повеяло. Осадок на душе нехороший. А мне обидно…
  – Да все они одним блядским мирром мазаны. Наливай!

    В общем, Саня помог, как и обещал. И вскоре я вышел почти здоровым. Но уже никогда я не буду таким весёлым, как прежде. После всего, что я там натерпелся. Наркоманы, бомжи,  энтомолог, покусанный энцефалитными клещами, мальчик с поросячьим ебалом, он же дикий вепрь по совместительству, и горбатая бабушка-муравей – с кем только не пришлось столкнуться. Всего и не упомнишь. С памятью что-то стряслось, да и дерганный я стал какой-то, ножку приволакивать начал и на бок крениться. В больничку бы надо. Но нуивонахуй.