— Ну что я могу сказать по первому впечатлению, Равиль Фердинандович? Пулю извлекал коновал конечно, разодрал ткани, но заразу, слава богу, не занёс, а вот в госпитале вас явно передержали без движения и нагрузок, это даже по растяжкам на животе и боках видно. У меня при беременностях похожие были. Видно, питались хорошо?

— Ваша правда, — Касымов, стоя с поднятыми руками и послушно поворачиваясь по команде Бомбаны, покосился на Гошку, с трудом сдерживающую хохот. Покосился, правда, уже довольно беззлобно, ибо ловкие и сильные пальцы цыганки быстро нащупали источники боли и продолжали что-то там нажимать и теребить. — Коновал и доставал в ауле, дальше меня везти побоялись, потому как уже отходить начал. А на больничке — да, везли мне еду чуть ли не телегами. Шахан Умарович указание дал, сослуживцы не забывали, да и жители несли с благодарностью. Дал слабину, каюсь, а как не дать, если ничего самому делать не разрешают? На горшок, как царя, сажали. Знай себе ешь и спи, причём ещё и хвалят за это, а я человек дисциплинированный, старался медперсонал не подводить по привесам, пуд с гаком наел. Так что там со мной доктор, жить-то хоть буду? Только давайте без отчеств и на «ты», если не против.

— Не против. Конечно будешь, куда денешься, придётся ещё лет сто помучиться, если в хорошие руки попадёшь, конечно. А то женишься на такой, как Гошка, она у тебя без ран на теле всю кровь выпьет и мозги деревянной ложкой выскребет. Шучу я, она достойная девчонка, только неспокойная пока очень, но это пройдёт с возрастом. А у тебя спайки в тканях, где спасители твои пошурудили. Это неприятно, но не смертельно, только обязательно надо сейчас растянуть, иначе со временем можешь скособочиться, и дышать трудно станет. Я помогу, но и ты постараться должен, тогда за пару месяцев управимся, а то и раньше. Теперь сапоги снимай и штаны.

— Там у меня всё в порядке, ты что?

— Не о том думаешь. Сейчас к начальству поедем, а ты грязный, как поросёнок. Ладно бы за бандитами гонялся или кувыркался в перестрелке и рукопашной, а то за девушкой на полчаса отъехал. Что о нас господин Хакурате подумает? Я отцовскую одежду принесла, она ненадёванная, не переживай. Брючины и рукава длинноваты, зато в плечах и поясе как раз будут. Раздевайся, мы тебе польём, а потом переоденешься в чистое.

— Но я... Но мне...

— У тебя там на коленке что ли растёт или на пятке? Тогда тем более поторопись, нам голые башкиры ещё ни разу в жизни не попадались, — скажи, Талько? Как там в песне? У нас товар, у вас купец, член ВКП(б) и молодец. Трусы тоже снимай, как потом сухое на мокрое наденешь? Шевелись давай, член!

После водных процедур Равиль вытерся одним полотенцем, а из второго сделал портянки, натянул чёрные полубрюки-полушаровары, заправил штанины с напуском в свои отмытые сапоги, надел шёлковую красную рубаху с расшитой полочкой, чёрную бархатную жилетку, отстроченную кожей и с серебряными пуговицу, примерил чёрную же фетровую шляпу, на которую переколол лаковый щит с серпом и молотом с грязной мокрой фуражки и стал беспомощно крутиться вокруг себя, запутавшись в сложном устройстве длинного кожаного пояса с тканевыми вставками и богато украшенного камнями и всякими блестящими металлическими финтифлюшками. На помощь пришли девушки, отмывавшие свою обувь по другую сторону автомобиля, и через минуту Касымов предстал перед ними во всей красе цыганского убранства.

— Хорош гусь! Теперь все кобылки в округе твои! — Гошка сначала порадовалась за друга, а потом неожиданно грустно вздохнула: — Вы такие нарядные, красивые, а я между вами, как найдёныш из сиротского дома. И не надо меня утешать. Поедемте уже скорее, мне домой хочется, к маме, а ещё ведь с корепановской сестрой надо решить, и с мокшами тоже, и засаду в отделении поставить... Скорее бы этот коммунизм настал, чтоб его, никакого житья нет бедной девушке!

— Тебе ли причитать, Талько! Бедная она, несчастная! В пятнадцать лет чуть ли не всей республикой вертишь, а отчим твой с моим дада на аукционе за рояль чуть не подрался насмерть. Сейчас поедем, не ной, только стирку бабьянгэ отнесу, вернёмся с задания, всё чисто и выглажено будет. Не переживайте, господин пациент, в мужском корыте постирают, чтобы скверной не замарать. Заводи пока, — Бомбана подхватила грязные мокрые вещи и убежала в дом.

— Ну что, Касымов, перехотел из Тульского уезжать, паникёр? — ехидничала Гошка на заднем сиденье.

— Вроде перехотел, — лейтенант завёл автомобиль, аккуратно, стараясь не наезжать на коровьи мины, выписал петлю на лугу и остановился у самых ворот. — Теперь думаю, потяну ли я такую красавицу с тремя детьми? Лейтенантское жалование не резиновое, на всех роялей не укупишь.

— Не бздюхай, гражданин начальник. Как говорил Наполеон: главное, ввязаться в бой, а там видно будет. Звание тебе повысят наверняка, продпаёк выпишут, хату построят, обмундирование казённое, а детей Бомбана сама обеспечит. У неё клиентуры в Майкопе — хоть лопатой разгоняй, ещё по ювелирному делу горазда и шить умеет. Так-то всё на отца пахала, а теперь на вашу семью будет.

— Так неудобно как-то...

— Неудобно летом в валенках на потолке спать, одеяло падает и ноги воняют. Она и хотела замуж за нормального человека, чтобы самой что-то значить, а не в таборе у корыта сгнить. Дуфуня её баловал конечно, не запрягал особо, но вечно так продолжаться не могло, не по цыганскому уставу взрослой дочке с детьми без мужа в родительском доме куковать, люди уже перешёптываются за спиной баро. Выдаст за любого чяво и вешайся иди.

— А любовь как же?

— А от любви, Касымов, только смятение ума и неприятности сплошные, уж я-то знаю. Вылезай, дверь даме открой как воспитанный, ничего без мой подсказки сообразить не можешь...



Площадь перед гостиницей почти опустела, жители Тульского разбрелись по домам, бо́льшая часть кавалеристов спустилась вместе с лошадьми к реке, оставив сменяющуюся охрану самолёта и периметра. Только мокши сплочённой группой во главе с Ведявой и кузнецом Устином изображали нечто вроде строевых упражнений и распевали на ходу Марсельезу. Пели хорошо, но вид при этом имели как у пациентов из очереди в стоматологический кабинет.

— Кто это у вас мордву муштрует? — спросила Бомбана, выходя из автомобиля и держась за услужливо протянутую руку Равиля.

— Это к Гошнаг Платоновне вопрос, она тут культуртрегером подъедается, — лейтенант воспользовался тем, что Гошка вроде бы закопалась на заднем сидении и безнаказанно съязвил.

— Я всё слышу, эксплуататоры детского труда, — Талько вытащила из автомобиля саквояж и портфель. — Ладно уж, такой красивой паре можно и подшестерить разок. Ведява, Устин, идёмте с нами к первому председателю облисполкома, остальным можно оправиться и покурить.

Сказать, что явление пары в зал гостиницы произвело фурор, — значит не сказать ничего, а сопровождение в лице высоченной Ведявы в мокшанском народном костюме и панго на голове придавало пришествию и вовсе сюрреалистичный оттенок. Повисшая тишина насторожила даже буфетчицу Тамару, и она присоединилась к изумлённой публике.

— Кто это? — Хакурате обратился к Талько, не признав в вальяжном цыгане собственного ординарца.

— За кем и ездили же. Бомбана Николаева будет изображать врача в засаде отделения милиции, это Устин, будущий председатель мокшанского товарищества и его заместитель Ведява, остальной актив на площади сплачивается.

— А Касымов в автомобиле остался, что ли?

— Никак нет, Шахан Умарович, вот он я, собственной персоной! — лейтенант снял надвинутую на глаза шляпу. — Виноват, обмундирование пострадало в ходе исполнения вашего распоряжения, остались только сапоги, китель и личное оружие. Остальное получу из ремонта через сутки. Готов к продолжению несения службы!

— Ну ты и отчудил, сукин сын! Четыре месяца с тобой нос к носу, а не узнал! Хотя догадываюсь, откуда ветер дует, — Хакурате с доброй улыбкой посмотрел на скромно потупившую глаза Гошку. — В остальном наши планы не изменились, я надеюсь?

— В основном — нет. Шахан Умарович, уделите мне лично пять минут аудиенции, а пока попросите кого-нибудь мокшами заняться по организации их товарищества, только чтобы понятно объяснили и помогли всё оформить без проволочек, прямо сейчас. Тут же остались ещё чиновники из Майкопа? И пройдёмте в номер, пожалуйста.

— Как скажешь, ты тут сейчас хозяйка. Товарищи, займитесь срочно нашими гостями, мы отлучимся ненадолго. Тамара, сделайте нам в номер на первом этаже два кофе, пожалуйста!

— Рассказывай, Гошнаг Платоновна. — Хакурате устроился в кресле знакомого уже номера, а его собеседница присела на край кровати, поставив чашку с кофе на тумбочку.

— Помните, вы обещали меня отблагодарить? За уничтожение банды, за сданное золото и камешки?

— Конечно помню. Что-то изменилось? Считаешь, что маловато? Выкладывай, постараюсь сделать всё, что в моих силах, у тебя сейчас вид кошки, облизывающейся на кувшин молока.

— Заметно, да? Надо поработать над мимикой. Вопрос у меня личного характера. Вы Васю немного знаете же, он с утра в карауле у двери гостиницы стоял, весь неувязанный такой из себя?

— Оглоблю эту рыжую-то в обносках? Знаю, вы ещё труп капитана с ним и с Касымовым сюда доставили. Он чёрти в чём с тобой уезжал, а вернулся в пальто нарядном, я удивился ещё.

— Ох, уж это пальто! Оно в КПЗ отделения хранилось, Васька же там сидел до вашего приезда как дезертир. Это его капитан с глаз долой утром спровадил, чтобы под ногами не путался, или пожалел парня, не захотел моряку и узбеку показывать, — те могли и свидетеля убрать. По капитану, кстати, ещё поработать надо, он точно не из банды и не турок, чем-то его на крючке держали. Я его тело во дворе оставила, запишите в блокнот себе: отвезти в холодильник городского морга, пусть там пока полежит, может быть похоронить достойно надо или родным отдать, если таковые найдутся. Майор тоже в городе останется, дайте ему указание, чтобы меня к делу допустил. И, пожалуйста, бумажку мне с полномочиями выпишите, не хочу каждому дураку объяснять, кто я такая. Блокнотик не убирайте, ещё пробежимся по ближайшим планам, спасибо. Так вот, про Василия Константиновича. Формально он нарушил закон о призыве на воинскую службу. Но это стечение обстоятельств — указ о снижении призывного возраста вышел, когда он с сестрой малолетней сюда из Сарапула на перекладных добирался. Они сиротами остались, девочка немая с рождения. Единственные родственники у них — семья батюшки нашего, Николая. Он старший брат отца Васьки и Галинки, рыжий, одноглазый, тоже высокий. Знаете его, наверно.

— Поп-коммунист? Слышал конечно, но лично не знаком. Чем помочь надо?

— Их вчера патруль задержал, они с попутной подводой из Майкопа в Шунтук к нам ехали, около Тульского и повязали. Возница сбежал, а на подводе груз бандитский нашли, оружие, медикаменты, выпивка и всё такое — на Чёртов Палец подвода шла, в бывшее логово Ащеулова с подельниками, я вам рассказывала. Ваську сюда в отделение посадили, а сестру обратно в город отвезли, в детский дом. Шахан Умарович, зачем вам беспризорников и уголовников на ровном месте плодить? Васька от призыва не сбегал, служить готов, отец Николай девочку примет, у него Ащеулов вчера старшую дочку, мою сестру названую, Полину, прямо у часовни зарубил, когда она ему ссильничать себя не дала. У батюшки дом большой, ещё четыре дочки младших живут и жена добрая, заботливая. Да если что, я к себе Галинку заберу, вырастим как положено, даже не сомневайтесь! Ваську вон, в кавалерийский полк служить отправим, я командиру словечко замолвлю, он не откажет.

— Замолвить и я могу, но только ты не знаешь наверно, что по закону опекун имеет отсрочку от службы до совершеннолетия опекаемого? А если опекаемый — инвалид, то вообще освобождается. Девочка комиссию пройдёт, справки о смерти родителей Васька предоставит, всех и делов. Пусть у вас в Шунтукском товариществе и трудится, так что в том моей заслуги не будет. Насчёт девочки я завтра похлопочу, не переживай.

— Спасибо, дядя Шахан! А давайте мы Галю прямо сегодня заберём? Всё равно вы ведь в город поедете ценности отвозить, а Галчонок в приёмнике на карантине, там заразу какую скорее подцепит от беспризорников. Девочка немая, одна на новом месте, без брата, она же там с ума сойдёт, ей девять всего! Она и дома-то в Сарапуле дальше двора одна не выходила, а теперь каждый час и вовсе пытка. Одно ваше слово, и её сразу отпустят, а все бумаги я сама оформлю, и на комиссию отвезу, и в школу здесь устрою, пусть только кто обидеть попробует, вы меня знаете!

— Знаю. Потому и отказать не смогу, — Хакурате рассмеялся. — Ты же иначе детский дом приступом возьмёшь, да и рассуждаешь правильно, как всегда, негоже брата с сестрой разлучать. Ты точно не хочешь в администрацию ко мне работать пойти?

— Спасибо Шахан Умарович, но нет. Я вам и так помогу всегда, без должности и оклада, даже не сомневайтесь, только факультативно. Мне ещё с собой разобраться надо и образование получить. Я отсюда надолго никуда не уеду, здесь мой дом, мои родители, мой колхоз. Так что обращайтесь в любое время. Кстати, Василия я всё равно в кавалерию служить отправлю. Пусть мужает и дисциплины набирается, успеет ещё баранов в колхозе попасти. Мы с отчимом и отцом Николаем от Чёртового Пальца табун бандитских лошадей свели, я часть их мокшам верну с прибытком, и пусть запишут, как Васин и Галин пай в их артель, пускай ребятам хоть какая-то денежка копится. Так ведь можно, да? Вдруг со мной чего случится. А государство не в накладе, я столько денег и золота безвозмездно сдала и процент не попросила с найденного, что лошади тут на заборах сидеть должны кучнее ворон.

— На Василия точно можно, про несовершеннолетнюю узнаю. В любом случае решу, это тоже не проблема, — Хакурате сделал пометку в блокноте. — Что ещё?

— Касымова развести надо.

— Что-о-о? Вы что там с ним удумали? Он женат, тебе пятнадцать всего! Вы вообще что-нибудь соображаете?

— Здрасьте, приехали! Чуть что — сразу я! Сами говорили, что четыре месяца с ним нос к носу. Что это за семья такая у лейтенанта? Расписались и разбежались в разные стороны. Два с лишним года врозь, и это не его вина, он на государевой службе, себе не хозяин. Его действительно чудом не убили, а она? Я бы к мужу, задрав сарафан, на другой край света бегом побежала бы, а она в техникум сельскохозяйственный готовится, ну прям Софья Ковалевская, мать её! Без неё некому у баранов яйца в отаре посчитать? Извините. Жена мужу помощницей во всём быть обязана, в этом её предначертание, разве не так? По женщине и о мужчине судят. Когда он сытый, здоровый, ухоженный — значит, верно бабу в руках держит, такому и работу ответственную можно поручить, он на ней, на работе, о работе и думать будет, а не о том, что у Маньки чулок прохудился или пудра закончилась. Что я неправильно говорю, Шахан Умарович?

— В принципе всё правильно, но у нас в СССР женщины равны в правах с мужчинами.

— От дьявола это всё, смешали в кучу семью и общество, божественное и мирское. Бабе не с правами жить, а с мужиком. Права в тарелку не положишь и в поле не посеешь, и в кровати права ноги не раздвинут и детей не родят. Никто и не запрещает женщинам учиться и работать, но сначала борщ и кровать, а потом уже всё остальное. Раз мы живы, размножаемся и развиваемся, значит предки наши соображали кое в чём, а амазонок (слышали о таких?) тысячи лет назад черви в могилах доели. Короче, товарищ Хакурате, от вас всего-то и требуется — Равилевой жене уведомление о разводе с печатью канцелярии отправить, а дальше я сама обо всём похлопочу в лучшем виде — и на свадьбе погуляете, и детям будущим крестным отцом будете, или как там у атеистов принято.

— С тобой спорить — только боль головную наживать. Сегодня же телеграфирую, как в город вернёмся. Так устроит?

— Устроит, спасибо большое, только можно же прямо отсюда телефонограмму отбить, это же официальный документ будет. И в блокнот ничего записывать не надо, и дело сделано. Тут же в буфете и отметим развод и помолвку, у Тамары шампанское есть, я видела.

— Ладно, попроси аппарат принести из зала. Только со свадьбой, чур, без меня. Что я твоим родителям скажу?

— Про колхозы и сельское хозяйство поговорите, про то, что школу свою стоить в Шунтуке надо. Тем, что ли, не найдёте? Открывайте блокнотик свой, я сейчас накидаю вам. Могу речь поздравительную написать, что бы вы голову не ломали. Не беспокойтесь, ежей в праздничном меню не будет, я их тоже как-то не очень жалую. Мы с Тамарой всё продумаем на этот счёт. Кстати, вы к ней приглядитесь, женщина красивая, умная, хозяйственная, а самое главное, жизнью битая. Такие добро ценят очень, я по своей маме сказать могу, она отчиму никогда при людях слова поперёк не скажет, даже если он и не прав. Поэтому он в ней души не чает, и меня любит как родную.

— Какая Тамара, какие ежи в меню? Девочка, тебе в горах ничего в голову не попадало? В самолёте ничем не ударило в бою? Я про малолетство твоё! В законе есть, конечно, лазейки насчёт особых обстоятельств, зарегистрировать брак и в четырнадцать можно, но я не сторонник этого, тебе хотя бы школу закончить надо. Или вы уже... того самого, нагулять успели?

— Извините, дядя Шахан, но похоже, что это у вас цепь со звёздочки соскочила после удара подносом. Сейчас закончим с формальностями, и я вас перевяжу, как раз перед дорогой в самый раз. Погодите... Вы про меня подумали? Я разве не сказала, что это Касымов и Бомбана пожениться собрались? Вот я дура-то, совсем забегалась! А вы меня в помощники прочили. Не, я замуж никогда не выйду наверно, не хочу мужчинам жизнь портить. У меня этот, как его... перфекционизм в терминальной стадии, я в книжке прочитала, и мама тоже говорит. Так что с Рамилем мы просто друзья. Самая короткая беременность из теплокровных у мышей, двадцать дней, а мы с Касымовым, — Гошка бросила взгляд на настенные часы в номере, — только шесть с половиной часов знакомы. При всём желании никак не получается, уж извиняюсь.

— Час от часу не легче! Она же цыганка. Всё, молчу, молчу, делайте, что хотите. Мне кажется, что вы специально всё это затеяли, чтобы меня к художнику в дурдом упечь, в чём я только перед вами провинился? — Хакурате нарочито тяжко вздохнул и закурил новую папиросу. — Теперь всё?

— Почти. Остальное по дороге расскажу, мы ведь с вами в город вместе на моей бричке поедем и ценности неё погрузим.

— Это зачем? У меня автомобиль есть, на нём и поеду вместе с капитаном. Десяток солдат на лошадях охранять будут.

— Для конспирации. Вы тоже большую ценность представляете, на вас можно и золото с камушками выменять, и арестованных, да просто со злости из мести могут попытаться убить.

— Мы же всех бандитов перебили и шпионов арестовали. Если один-два и остались, разве они сунутся на автомобиль с охраной? А от одиночки не скроешься, в самом кабинете могут шлёпнуть или около дома дождаться.

— Всё верно — и про банду, и про одиночку, но наша задача — быть на шаг, а лучше на два впереди и минимизировать риски. Вы драгоценности же в банк будете сдавать?

— Куда же ещё? Там охрана, сигнализация, всё такое. Примут по описи, приходный ордер выпишут, и дело с концом.

— Сейчас времени половина пятого. Пока соберёмся, пока тронемся... Солнце в восемь садится, а дорога вдоль хребта и реки идёт, горы раньше его закроют, в сумерках поедем, а они короткие. Банк до каких работает?

— До пяти, но я позвонил, нас будут ждать, директор ещё дополнительно сотрудников вызвал и милиционеров для усиленной охраны.

— Так я и знала, вас только оставь одного, сразу дров наломаете. Вы бы ещё плакаты вдоль дороги поставили: «Мы едем в темноте с деньгами. С ооочень большими деньгами!» Все знают, что вы в Тульском, а дорога здесь одна. Мы же только этот район зачистили, кто знает, сколько чертей ещё в республике осталось? А много и не надо, пара гранат в автомобиль — и они в дамках, хоть сотню конников с собой берите, по кому они в темноте палить будут, по деревьям и кустам? Нельзя нам с деньгами сейчас ехать, Шахан Умарович! Может и проскочим, может это я перестраховываюсь, даже скорее всего так, но на кону слишком много, согласитесь?

— Чёрт возьми, про темноту-то я и не подумал! Как быстро время пролетело, вроде только что в Тульский на конференцию приехал, а уже вечер. Что делать-то будем, Гошнаг Платоновна? Опять на тебя вся надежда, дочка. Вижу, что физиономия у тебя хитрая и глаза блестят, как у кошки, когда она мышь учует. Неужто уже что придумала?

— Ну есть у меня пара мыслишек, Шахан Умарович...







Концертный рояль Стейнвей, 1911 г.


«Последний бой амазонок», Р. В. Нистелрой, 1648 г.


Кавказская мышь (лат. Apodemus ponticus)